 |
|
Хотя нет, это Мэтт Фокс, другой парикмахер, мне рассказывал. Это он мне рассказал, что Пинкертон подарил ей куклу на Рождество...
Авеню Жюно находилось вне этой шумной зоны, его окаймляли невысокие дома, где жили художники. Справа на тротуаре толпился народ. Несмотря на поздний час, в окнах горел свет...
nbsp; В дни старости--другой, Тот--сладострастия рукою, Тот -- золота рукой, &n..
Смотрите также:
Из писем Лили Брик Владимиру Маяковскому
Основные даты жизни и творчества Владимира Маяковского
Предсмертная записка Владимира Маяковского
Моника Спивак. Маяковский в Институте мозга
Юмор и сатира в пьесах «Клоп» и «Баня»
Своеобразие ранней лирики В. Маяковского
Революционный реализм В. В. Маяковского
Тема Родины и нового человека в лирике Маяковского
Вы читаете «Облако в штанах», страница 1 (прочитано 0%)
«Cтихотворения 1926 года», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Из поэмы «Владимир Ильич Ленин»», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Клоп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Лозунги 1929 - 1930 годов», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Окна сатиры Роста 1919-1920 годов», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Летающий пролетарий», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Тетраптих
(Вступление)
Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.
У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду - красивый,
двадцатидвухлетний.
Нежные!
Вы любовь на скрипки ложите.
Любовь на литавры ложит грубый.
А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!
Приходите учиться -
из гостиной батистовая,
чинная чиновница ангельской лиги.
И которая губы спокойно перелистывает,
как кухарка страницы поваренной книги.
Хотите -
буду от мяса бешеный
- и, как небо, меняя тона -
хотите -
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а - облако в штанах!
Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.
1
Вы думаете, это бредит малярия?
Это было,
было в Одессе.
"Приду в четыре",- сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.
Вот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрый.
В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.
Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!
Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце - холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.
И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая -
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любеночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.
Еще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.
Полночь, с ножом мечась,
догнала,
зарезала,-
вон его!
Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казненного.
В стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери.
Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется рот.
Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот,-
сначала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.
Теперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.
Рухнула штукатурка в нижнем этаже.
Тем временем:
... Второй — спокойно наблюдал за ним, выпуская из своей трубки кольца дыма. Беспокойный пассажир, встав из за стола, удалился на пару минут в уборную. Мгновенно широкоплечий придвинул ногой его чемодан, толкнув на свободное место свой, стоявший рядом с ним на полу, точно такой же чемодан. Через полчаса состав отошел от платформы. Оба пассажира заняли места в одном и том же купе третьего класса, не обмолвившись при этом ни словом. После остановки в Леере поезд опустел — в нем остались лишь два пассажира. Было десять часов вечера, когда поезд остановился под огромной стеклянной крышей вокзала Бремена. Под высокой аркой горели гирлянды электрических лампочек, заливая перрон желтоватым светом. При таком освещении лица у людей казались тусклыми и бледными. Первый пассажир, по видимому, действительно не понимал по немецки. Он много раз сбивался с дороги, забрел по ошибке в ресторан, неоднократно ходил не в те двери, но все же добрался до буфета третьего класса. Подойдя к стойке, он пальцем указал на лежащие в витрине магазина булочки с сосисками, жестом объяснил буфетчице, что хочет унести их с собой. Чтобы расплатиться, он протянул ей на выбор горсть монет. Более получаса бродил он по привокзальным улицам, не выпуская своего чемоданчика, с озабоченным видом человека, который кого то или что то ищет. Путешественник в суконном пальто, терпеливо и не таясь следовал за ним. Оказалось, что предметом поисков молодого человека была дешевая гостиница. Он часто останавливался, подолгу изучая вывески, и наконец выбрал второразрядное заведение, над дверью которого висел большой шар матового стекла. В одной руке он по прежнему нес чемодан, в другой держал завернутые в бумагу булочки с сосисками. На улице было много прохожих. Свет витрин едва пробивался сквозь сгущавшийся туман. Человеку в тяжелом пальто с трудом удалось получить соседнюю с ним комнату. Это был нищенский номер, похожий как две капли воды на все номера в дешевых гостиницах, с той только разницей, что нигде нищета не бывает такой мрачной и унылой, как на севере Германии. Между двумя комнатами была внутренняя дверь, которую при желании можно было открыть, чтобы сделать эти комнаты смежными...