* * *

1. Рабочий!
    Глупость беспартийную выкинь!
    Если хочешь жить с другими вразброд -
    всех по очереди словит Деникин,
    всех сожрет генеральский рот. 2. Если ж на зов партийной недели
    придут миллионы с фабрик и с пашен -
    рабочий быстро докажет на деле,
    что коммунистам никто не страшен.
     1919, октябрь



ПЕСНЯ РЯЗАНСКОГО МУЖИКА

1. Не хочу я быть советскай.
        Батюшки!
    А хочу я жизни светскай.
        Матушки!
    Походил я в белы страны.
         Батюшки!
    Мужичков встречают странно.
         Матушки! 2. Побывал у Дутова.
         Батюшки!
    Отпустили вздутого.
         Матушки! 3. Я к Краснову, у Краснова -
         Батюшки!
     Кулачище - сук сосновый.
         Матушки! 4. Я к Деникину, а он -
         Батюшки!
     Бьет крестьян, как фараон.
         Матушки! 5. Мамонтов-то генерал -
         Батюшки!
     Матершинно наорал.
         Матушки!
     Я ему: "Все люди братья".
         Батюшки!
     А он: "И братьев буду драть я".
         Матушки! 6. Я поддался Колчаку.
         Батюшки!
     Своротил со скул щеку.
         Матушки!
     На Украину махнул.
         Батюшки!
     Думаю, теперь вздохну.
         Матушки!
     А Петлюра с Киева -
         Батюшки!
     Уж орет: "Секи его!"
         Матушки! 7.

Страницы: (3) : 123

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Он смотрит в лицо мне светлосерыми глазами; взгляд ласковый, усталый, а глаза немного выпуклые, и мне кажется, что они видят всё, что я думаю, знают всё, что скажу. Это смущает меня. В ответ на его вопросы я молча киваю головой, говорю "да", "нет", но мне всё приятнее смотреть на него.
     У него небольшой рот и яркие губы; красивые брови вздрагивают, и тонкие пальцы — тоже, он перебирает ими редкую, но длинную бороду, дергая её книзу, — точно он всё время растёт; красивый, высокий лоб его усиливает это впечатление непрерывного роста — а торопливые движения руки как будто пытаются задержать рост. Он — тонкий, худой, несколько сутулый, грудь вогнута, руки длинные, в нём есть что-то детское, приятно неуклюжее, я чувствую, что моё смущение замечено им и, в свою очередь, смущает его.
     — Ну, идите сюда, шагайте, — приглашает он глуховатым голосом.
     Говорит он немного заикаясь, точно отсекает апострофом первый звук слова; это тоже очень хорошо, чудесно сливается с его большим, замученным лицом и рассеянным взглядом светлых глаз.
     Мы в узкой, тесной комнате, и первое, что бросается мне в глаза, — в ней нет стола, нет книг. У стены — койка, один её конец выдвинут немного на середину комнаты, на подушках лежит пирожная доска, на доске — недописанный лист бумаги, несколько таких же листов — на стуле, по примятой постели видно, что человек писал, сидя верхом на койке, а столом служила ему пирожная доска.
     Сбросив со стула бумаги, он подвинул его мне, а сам сел на постель, крепко потирая руки и говоря:
     — В'от — пишу тут, надо — скоро, а там жена и Саша — собираются уезжать и с'уматоха, знаете...
     Потом стал читать письмо Маненкова, высоко подняв брови, улыбаясь мягкой, женскою улыбкой и покашливая тихонько.
     Дверь в соседнюю комнату была не прикрыта, там черноволосая женщина, с лицом цыганки, гладила накрахмаленную юбку; один конец гладильной доски лежал на столе и груде толстых книг, а другой на спинке стула...

Максим Горький   
«Н.Е.Каронин-Петропавловский»

Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Прямой эфир