Маяковский Владимир Владимирович - Рефераты и сочинения - Революционный реализм В. В. Маяковского

Революционный реализм В. В. Маяковского

Я — ассенизатор и водовоз,
революцией мобилизованный
и призванный...
В. Маяковский

Известно, что тяготение Маяковского к популярному в 20-е годы модернизму некоторое время не позволяло ему развернуться во всю ширь своего таланта. Ему было уже неинтересно только экспериментировать над словом. "Нам слово нужно для жизни, — писал он, — мы не признаем бесполезного искусства".
Несмотря на некоторую затемкенность поэтической мысли,-уже поэма "Владимир Ильич Ленин", а особенно последовавшие за ней произведения "Облако в штанах", "Флейта-позвоночник", "Война и мир", "Человек" открывали совершенно новую страницу в его творчестве.
В первых крупных послеоктябрьских произведениях поэта ("Мистерия-буфф", '150 000 000", "Про это") торжествует новый для футуриста принцип романтического преображения действительности. Он освещает социалистические преобразования с позиций революционного гуманизма. Провозглашает при новом строе рассвет личности.
Главное, что определило пафос творчества Маяковского, Горький назвал точно: поэт "ищет слияния с народными массами". Начиная с "Облака в штанах", творчество Маяковского все заметнее приближается к магистральному пути, которое с начала века прокладывал в литературе М.Горький. В социалистическую революцию поэт входит как революционный романтик.
Нам,
Поселянам Земли,
каждый Земли Поселянин родной.
Все
по станкам,
по конторам,
по шахтам братья.
Мы все
на Земле
солдаты одной,
жизнь созидающей рати.
Всего за полгода до революции написаны эти яркие строки, и уже из них ясно, какую позицию займет поэт в решающий поворот истории.
"О, четырежды славься, благословенная!" — такими словами встретил Маяковский Октябрьскую революцию. "Ода революции", "Левый марш", "Мистерия-буфф" — эти первые образцы социалистического искусства подкупают искренностью, глубокой верой в прекрасное будущее. Маяковский, как и прежде, романтик, но теперь он романтик утверждения.
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
Слово,
Товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним.
Левой!
Левой!
Левой!
Особенно ярко выразилась эта особенность творчества поэта в поэме "Хорошо!". Установка на героику будней подсказала ему свои способы повествования. Один из принципов он сформулировал так: "Героически просто, как наше сегодня".
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — Факт.
События революции и послеоктябрьской истории страны служат основой большой идеи. В частности, идеи возникновения нового, дотоле неизвестного человечеству государства. Оно еще очень молодо, отечество трудового народа. Об этом напоминают неназойливо вкрапленные в ткань поэмы ассоциации с юностью, молодостью (образ ребенка на субботнике; метафоры: земля молодости, страна-подросток, весна человечества).
Реализм поэмы — это реализм утверждения действительного мира, прекрасного и справедливого.
Радость прет.
Не для вас уделить ли нам?!
Жизнь прекрасна и удивительна.
Сейчас многим увлечение Маяковского революционными мотивами может показаться наивным, но:
Я сам себя смирял,
становясь на горло
собственной песни!
Да, он верил в новый строй, в коммунистический идеал. Да и как иначе?! Он был революционером с малолетства, сидел в тюрьме. Он был абсолютно уверен в справедливости марксистской философии. Он гордился тем, что:
Явившись в Це Ка Ка
идущих
светлых
лет,
над бандой
поэтических
рчачей и выжиг
я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.
Маяковский вошел в мировую литературу не только автором поэтической школы, но и зачинателем революционной поэтики, которая стала неотъемлемой частью новой социалистической цивилизации. Умножая сокровища русской речи, он творил советскую поэзию, будучи убежден, что это и есть путь к интернациональному единству.

Тем временем:

... Конечно, она расспрашивала всех о загадочном Слове и о причине волнений. Что до Слова, ответить ей не мог никто, что же до волнений — почти никто в ее небольшом мирке. Надо ли удивляться, что она гордилась, когда, вернувшись домой, сообщила о встрече с автором стихов и виновником тревоги? Машина ее неспешно двигалась по тихой улице, принцесса искала антикварную лавку, которую любила в детстве, и вдруг, рядом с лавкой, перед кафе, едва не наехала на странного человека с длинными волосами. Он сидел за столиком, на тротуаре, над бокалом зеленого ликера; длинные волосы дополнял длинный и пышный шарф. Я уже говорил, что время и место действия не очень важны для нас — и читатель может облечь эту сцену в моды любых времен и стран, тем более что в нынешней моде столько пережитков былого и провозвестий грядущего. Странный человек мог быть современником или творением Бальзака, мог быть и нынешним служителем искусств со вкусами футуриста и бакенбардами диккенсовского героя. Темно рыжие волосы отливали, в сущности, не бронзой, а каким то пурпуром, а до самой бородки, того же цвета, шею закрывал шарф, зеленовато синий, как павлин. Многие знали, что шарф меняется — он зеленый, когда главенствует дух весны, лиловый, когда речь заходит о любовной печали, и даже становится черным, когда отчаяние приводит к мысли, что надо разрушить мир. Окраска шарфа зависела не только от настроения, но и от окраски неба, и непременно оттеняла как можно резче цвет бородки, которой поэт явственно гордился. Да, то был поэт, сам Себастьян, автор прославленных строк. Принцесса этого не знала и проехала бы мимо, подивившись прискорбной яркости шарфа. Но через два часа, когда и лавки, и фабрики закрылись, изрыгнув временных обитателей, он предстал перед ней совсем иным. Тихая улица уже не была тихой, особенно — у столиков, перед кафе, и машина двигалась медленно, ибо не смогла двигаться быстро. На столике стоял человек и читал то ли прозу, то ли стихи, теперь не разберешь. Однако принцесса появилась тогда, когда завершилось знакомое четверостишие:

…отворится вам, Прекрасней солнца и прозрачней льдин. Да, много слов; но ключ у них — один...

Гилберт Кийт Честертон (Gilbert Keith Chesterton)
«Преданный предатель»